?

Log in

No account? Create an account
Lamm und Knabe

Андрей Дитцель

вот живу и ничего не делаю

Previous Entry Share Next Entry
Cчастье продолжается
Lamm und Knabe
andrreas


Якобу Клаффсу исполнилось восемнадцать. Гости разбрелись по просторной родительской квартире с бокалами вина. Несколько девушек курили и неторопливо покачивались под музыку в комнате, отведенной под танцпол. В библиотеке стоял ящик пива, здесь громко говорили о завтрашней демонстрации, разумеется, антивоенной и антиамериканской. Занятия закончатся раньше, и директор обещает два автобуса для выезда в центр. Кто-то предложил, чтобы все пришли в белом – это цвет мира, и к тому же эппендорфской гимназии с её славными традициями пристало как-нибудь выделяться на фоне прочей серости. У одного из гостей всё ещё не было белых джинсов. «Есть такое забыто слово: солидарность», - пристыдили его. Именинник зачем-то вышел на кухню и никто не замечал, что его отсутствие затянулось.

На десять тысяч человек, как известно, приходится один, который может умереть от стакана молока. Зубчатые колеса и червячные передачи в организме Якоба могли застопориться всего от пары зернышек пшеницы или ржи. Поэтому он никогда не знал вкуса хлеба или сдобы. В шоколадных шариках, подаренных друзьями, содержались какие-то вытяжки из зерновых, и сейчас Якоб, белокурый и крепко сбитый, в рубашке с расстегнутыми пуговицами, лежал на полу, пытаясь побороть приступ слабости и дурноты. Разумеется, гости решили, что он дурачится и не сразу вызвали врача.

Якобу слышится шум дождя и далекой грозы. Небо заволакивает тучами; плотный туман с редкими красными прожилками просачивается в дом, окутывает непроницаемым коконом. Когда Якоб по-настоящему придет в себя, - но, конечно, он будет немного помнить и больницу, и беспокойство родителей, и завтраки в белой комнате, и все прочитанные за неделю книги, - снова будет идти дождь. Якоб будет целый день сидеть на подоконнике с подаренной родителями камерой, снимая проезжающие машины и пешеходов. Засыпая, он оставляет штатив перед постелью, а утром просматривает запись в ускоренном режиме. Правда, он и сам не может объяснить, на что именно надеется. Самое интересное, что пока удалось запечатлеть – как он, ворочаясь во сне, сбрасывает одеяло и, не просываясь, снова натягивает его на себя.

Конечно, Якоб много раз экспериментировал с собственной наготой, но записи всегда оказывались скучны. Однажды он забыл закрыть дверь; вошедший отец закашлялся от неловкости – на полу между раздвинутых ног сидящего в кресле сына стояли камера и настольная лампа – и тут же вышел из комнаты.

Даже если бы не злополучный шоколад, никто бы, наверное, не убедил Якоба поехать на демонстрацию. Пусть родители всю жизнь голосуют за зеленых, высеивают на балконе марихуану и терроризируют соседей своей музыкой. И эта бесконечная рефлексия шестьдесят восьмого... Cын не курит, никогда не выпивает больше пары глотков вина, слушает Шуберта, а в его комнате на долгое время задерживается избирательный плакат христианских демократов. Якоб хотел бы во всём быть нормальным. Он даже хотел бы назло родителям любить женщин, но это, к сожалению, выше его сил.

Мама сама отвела его три года назад в подростковую coming out группу. Это оказалось дурацкой и скучной затеей, - как и всё, что приходит в голову родителям. «У меня нет проблем в общении со сверстниками и принятии себя» - подытожил Якоб после первого вечера центре Магнуса Хиршфельда. - «Я читала, что у них замечательная программа и педагоги», - возразила мама и настояла на продолжении.

Якоб добросовестно выполняет задания психолога. Он приходит в школу в серебристой майке с написью DIVA, - это упражнение на развитие самооценки, - и пишет эссе о своём первом сексуальном контакте.

Впервые это было в тринадцать или четырнадцать по объявлению. Они созвонились, встретились и через час разбежались. Якоб отдает себе отчет в вопиющей заурядности опыта и придумывает историю с групповым изнасилованием. Русская банда из Бергедорфа нападает на него в электричке, срывает стоп-кран, вытаскивает из вагона и изощренно пользуется его молодым и красивым телом в чистом (рапсовом и по-достоевски жёлтом) поле. Обсуждение эссе, наконец, оживляет скучную, по большому счету, жизнь группы.

Как и все образованные немцы, Якоб произносит фамилию Гоголь с ударением на втором слоге. Правда, в отличие от большинства образованных соплеменников, он знаком с писателем не только по экранизации ZDF, в которой патлатый господин много и усердно молится, а потом рукоблудствует, подглядывая за купающимися деревенскими мальчиками. Якоб прочитал пару рассказов и ему запомнилось: скучно на этом свете, господа.

В головах у одноклассников ветер. Якоб завязывал виртуальные романы (и более или менее настоящие отношения) со сверстниками, томился от невозможности поговорить о чем либо, кроме H&M и C&A; рвал и метал, прощался и шёл исповедоваться Нэнни, своему бывшему учителю музыки.

Нэнни Отто Вернер когда-то был музыкальным вундеркиндом из горного швейцарского поселка. Лет тридцать назад его слава еще гремела по всей Европе. Тогда же он поселился в университетском городке гамбургского Ротербаума и зачастил в студенческую столовую. Сначала он знакомился со студентками, которые – Ненни великолепно владел искусством флирта - с легкостью соглашались перейти к нему через улицу на чашку кофе. Через десять лет он постепенно перешел на зрелых преподавательниц. Ненни до сих пор пребывал в хорошей форме и частенько приводил к себе домой какую-нибудь дородную женщину из обслуживающего персонала.

Сначала Ненни стало лень разъезжать с концертами, несколько лет спустя преподавать в музыкальной школе, позднее – заниматься репетиторством. Сейчас он жил на сбережения или пособие, читал книги о буддизме и называл себя лебенскюнстлером. С переводом этого слова на русский есть определенные трудности. Скорее всего, так можно охарактеризовать человека, сделавшим объектом искусства свою повседневную жизнь.

Нэнни сидит за роялем в комнате, захламленной бутылками колы, бюстами Будды и плюшевыми собачками. На пульт прикреплена вырезка с голой женщиной.

- Мой любезный друг, господин Клаффс! - обращается он к Якобу, - нам ли пристало грустить, когда мир наполнен прекрасными звуками! Разреши сопроводить тебя на прогулку по Альстеру. Мы купим мороженое с фисташками, и ты забудешь этого идиотского Михаэля. Или его зовут Торстеном, а Михаэль - это предпредпоследний?

Главное достоинство Ненни в том, что он задает вопросы, не рассчитывая на какой-либо ответ. Можно просто молчать и слушать его болтовню. Так и пройдет пара лет, пока Якоб будет раздумывать о своём призвании, находить и ниспровергать идеалы, снимать из окна своей комнаты хронику бесконечных гамбургских дождей.

Когда он поступит на отделение режиссуры, однокурсники будут долго считать, что Нэнни и есть его друг, - как говорится, друг с определенным артиклем. Почему бы и нет, если они всегда вместе, - взлохмаченный седовласый Ненни в круглых очках, иногда с тростью, и Якоб – эстетствующий, скрытный, если верить слухам, циник.

Но, конечно, это ерунда. Потому что на самом деле Якоб с недавних пор встречается с русским Сер’ёжей. Вначале был просто date, встреча практически вслепую, прогулка и разговор. Когда они сидели в уютном домашнем полумраке и Якоб положил ему на колени свою руку, русский отодвинулся. Это было что-то неожиданное и новое.

На второй встрече русский завязал Якобу глаза и куда-то повел его через оживленные городские кварталы. «Стоит ли так доверять незнакомым?» - спрашивая себя, Якоб запнулся и едва не упал. Вход в какое-то здание, лестницы и переходы. Наконец, повязка медленно сползает. Вокруг – мягкий свет и сепия. Фотовыставка рассказывала о жизни слепого чистильщика обуви в Нью-Йорке.

- Мама, он ищет квартиру, но пока ему приходится жить у своего бывшего парня. А у нас достаточно места...

- Конечно, пригласи его к нам. Если вы не будете ещё громче заниматься сексом...

Якоб фыркает и начинает генеральную уборку.

Серёже как-то неловко, он не может представить себе ничего подобного. А Якобу кажется, что вот, нашелся правильный человек, чего же ещё ждать? С выступившими слезами он садится за клавиши.

Strangers in the night, exchanging glances,
wondering in the night what were the chances...


Иногда кажется, что этот русский, приходя в гости, легче и охотнее общается с родителями. Вот они распивают с отцом бутылку красного – Якоб верен принципам и почти не прикасается к вину – и спорят о тоталитаризме и демократии... Скорее, скорее забрать его в свою комнату, для себя одного, отключить телефон, интернет, закрыть окно, оставить его на всю ночь.

- Яша, ты торопишься присвоить меня - говорит Серёжа одним прекрасным днём, - Я несколько лет прожил со своим другом и пока не готов к новым серьезным отношениям.

Якоб согласен на отношения несерьезные, но скоро, очень скоро его терпение иссякнет. Где он, оседлый и предсказуемый человек, с которым можно строить общие планы на жизнь?

Через год Якоб переедет в один из соседних домов к дирижеру средней руки. Когда над Эппендорфом, над югендстилем парадных и крыш, над белыми и розовыми каштанами прекращается дождь и ненадолго показывается солнце, на их балконе можно разглядеть много цветов. Якоб и дирижер часто ужинают в ресторане на другой стороне улице. Раз в год они едут отдыхать на море. Уверен, что Якоб аккуратно отвечает на письма, оплачивает счета и раз в неделю выезжает за покупками. Счастье состоялось.

Вскоре он получит место помощника режиссера в театре и будет особенно охотно работать с русской классикой. Вполне в духе времени Якоб Клаффс выводит Андрея Прозорова латентным гомосексуалом и намекает на проблемы трёх сестер с наркотиками. Вечерняя газета называет его в рецензии знатоком русской души.

Как известно, все истории заканчиваются в момент пира и свадебки, потому что счастливые семьи – неблагодарный материал для повествователя. И в этой тоже можно было бы поставить точку, если бы не одно досадное происшествие. Ресторан гамбургской кухни на другой стороне улицы, где подавали нежных креветок, тушеного угря и, разумеется, немало достойных мясных блюд, разорился.

Новое заведение в этих же стенах открыли сербы – но кто будет ходить ужинать к военным преступникам? Ещё через пару месяцев помещение выкупила турецкая семья. Теперь там продают донер-кебабы и вверх, к белым балконам, увитым розами и плющем, иногда поднимается запах лука и горелого жира.

Но это, по большому счету, мелочь, смотреть на которую нужно философски-снисходительно. Через улицу есть еще один неплохой ресторан. Итальянский. Счастье никуда не денется.

Счастье продолжается.


aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa!
!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
(Deleted comment)
точишь, чертяка, мастерство!
уважаю

У Якоба похоже целиакия... Бедный мальчик. Все больше убеждаюсь в коморбидности гомосексуальности. И мне почему-то по душе это тихое немецкое счастье...

с диагнозом ты прав, но упаси тебя бог делать глобальные выводы на основании художественных текстов. За коморбидностью лазил в словарь.

весьма кинематографичная новелла!
хорошая проза. прочёл с увлечением.

приятное прочтение!

что же приятного в нем?:)

Андрей, можно вопрос?

В целом понравилось очень, но начиная с места, где всплывает русский Серьежа - уже меньше. Здесь автор как будто предает своего героя и продолжает свой рассказ уже с позиции этого Серьежи или какой-то близкой. Начинаешь изнутри, а кончаешь - уже снаружи с долей если не прерзрения, то как минимум иронии. Личность, проступавшая в герое с детства, оказывается, жила засчет контраста с родителями и сверстниками, и вырвавшись на свободу вдруг обращается в "недостойное описания пошлое обывательское счастье", чуть ли не главным компонентом которого является итальянский ресторан. До того глубокий и вдумчивый автор, изначально видивший глазами героя, вдруг из него выкарабкивается и едва заметно начинает насмехаться над той поверхностью, которую он теперь видит. Возникает ощущение, что "развенчание" происходит не от "опошления" героя, а от дистанции автора, с которой деталей уже не разглядеть - нужен как минимум ресторан. Вот получается, что писать больше не о чем - деталей-то не видно.

Было бы интересно, что бы получилось, если бы ты до конца остался с Якобом, точнее в Якобе, и не выпригивал из него, соблазнившись на серьежину романтику. Думаю, история пиром и свадебкой бы не закончилась.

aha! was sagt unser held dazu?

пиши ещё. пожалуйста :)

спасибо за ссылку!

Капля "Мечтателей", щепотка "Дома на краю земли"...
В целом, мило и навевает продолжения )))

... крошка "Вкуса любви"...

(Deleted comment)
мне надо иногда проверять себя, германизмы выскакивают из-за угла

спасибо на доббром, господин редактор!

спасибо, если правильно понимаю

Хорошая история. Ощущение остается светлое. Плавно входишь в текст. Это хорошо, что ничего не расковыривается, а все несколько отстраненно, и по мере необходимости со стороны. Все же текст небольшой, если расковыривать, то грамотно обеспечить лизис сложно. А вываливать на читателя мусорное ведро нехорошо (здорово, что здесь этого нет), я так думаю.

спасибо, я очень старался держать дистанцию

(Deleted comment)
quod punctum salit iam et movetur ut animal?

Наконец-то юзабельный краткий перевод лебенскюнстлера на русский!

пасибо, а я сомневался в интерпретации)))