Андрей Дитцель (andrreas) wrote,
Андрей Дитцель
andrreas

Categories:

железнодорожное

Проезжаешь мимо дома, в котором прожил всего какой-то год - и попадаешь в шторм самых разных эмоций. Для меня переезд - окончание очередной серии. Досматриваешь - и кладешь на полку, чтобы долго не возвращаться. Сознательная жизнь состоит из обрывов пленки, а сам ты живешь внутри катушки и редко припоминаешь, как было в прошлом фильме. Одна из моих серий компактно уложилась в год моего личного великого перелома, самый абсурдный и, тем не менее, счастливый - 2000.



Совсем не помню, как получилось и кто пригласил меня на работу в железнодорожную пресс-службу и газету "Транссиб". К этому моменту я уже лет восемь марал бумагу как журналист и убедился в бессмысленности этого занятия. Наступило то состояние рутинного профессионализма, после которого абсолютно все равно, о чем писать, нашествии колорадского жука или убийстве директора шоколадной фабрики. Железнодорожники предлагали неплохие деньги - и после звонка из управления ЖД я бодро забрал документы на прежнем месте. Задуматься о прелестях нового работодателя нужно было, вообще-то, уже на следующий день, когда меня принимали на работу. То есть не приняли. Замначальника дороги, которому в обязательном порядке представляли свежую поросль, выковыривая из зубов остатки пирожка, изрек: "Ты что, образованный? А в депо был?" - и порвал моё заявление - "Напишешь три статьи о жизни депо - приходи через месяц..." Из раздумий меня вырвал горячий шепот пресс-секретаря - "Возьмет, куда он денется, а на прерванный стаж забей, кому он нужен..." Это показалось мне довольно убедительным. Написать три статьи о трудовых подвигах железнодорожников было как плюнуть - и вскоре я действительно стал сотрудником зверинца под названием Управление Западно-Сибирской железной дороги.

Редакция "Транссиба" состояла из настоящих персонажей. Мой ближайший коллега и сверстник Макс занимался социальной сферой - главным образом в виде пенсионеров и ветеранов. Дело в том, что самаритяне-железнодорожники оказывают самое искреннее попечение тем, кто от заката до рассвета пропахал всю жизнь на шпалоукладке или в вагоноколесных мастерских. Говорят, что под главным корпусом МГУ стоят гигантские холодильники, которые не дают поплыть грунту Воробьевых гор. Точно так же и эти высосанные скорлупки людей: если лишить их иллюзии благосостояния и причастности к великому делу - человеческий оползень двинется - а с ним и оборонка, и перевозки на российский восток, и, не в последнюю очередь, виллы железнодорожных боссов, цветной металл для Китая и многое, многое другое... Так вот, Макс был одним из опорных болтов этой социальносуггестивной конструкции, штамповщик бесконечных публикаций на тему "Славная биография", "Жизнь на транспорте", "Трудовая династия". Я не сомневаюсь, что и до сих пор штампует - а материалы по-прежнему размещаются рекордными тиражами в ведомственной прессе и на откупленных газетных площадях.

"Не подохнет никак" - сокрушался Макс после очередного звонка ветерана труда - и поставлял типовое, вполне добросовестное количество знаков.

Алексаналексаныч Александров запомнился мне бесконечным курением, размышлениями о судьбах отечества и старинным компьютером, который он отказывался менять, потому что на нем была установлена шахматная программа и записаны все партии за десять лет.

Кстати, одно из первых ярких впечатлений о работе - соседство включаемых для раскладывания пасьянсов крутейших компьютеров и старинных печатых машинок, на которых чиновники продолжали набирать письма. Не знаю, как с этим обстоит сегодня, но тогда моя озадаченность высокими технологиями на ЖД оставалась стабильно высокой. Только с письменного разрешения на специальном бланке из здания, например, можно было выносить (тогда еще широко распространенные) дискеты или другие носители информации. Чтобы не разглашать, сохранять режимность и т.д... И это при наличии на каждом рабочем месте безлимитной связи - хотя выход в интернет был ограничен, перекачать по FTP или электронной почте можно было все, что угодно!..

Александров специализировался на локомотивах, а еще один коллега по имени Павлов - на путейцах. Практически в любое время года Павлов приходил на работу в ушанке и резиновых сапогах. На его столе всегда стояла банка растворимого кофе. Собственно, своей молчаливостью и незаметностью он был мне симпатичнее всех остальных сотрудников. О регулярно меняющихся редакторах ведомственой газеты с уверенностью можно было сказать лишь одно: над ними довлела непостижимая карма, они пили и редко появлялись на работе. Делами заправляла ответсек Круглянская - старая грымза партийной закалки, сразу заподозрившая, что я пришел на работу с подобного поста в другой газете не просто так, а как будущий ставленник недоброжелателей на её обсиженное место. Это обстоятельство как ничто другое повлияло на маршруты моих командировок и темы публикаций. Если в редакционной обойме появлялся занудный экстрим вроде проверки техники безопасности в каком-нибудь кузбасском или алтайском поселке - обязательно с выездом на выходных и ночью в поезде - Круглянская тут же предлагала отправить на поле боя за информацию самого бойкого и талантливого сотрудника.

Целью одного из таких бессмысленных выездов был Барабинск, где железная дорога (излишне добавлять, владеющая заводами, газетами, пароходами) отгрохала ресторан. Меня до отвала напичкали осетриной, но когда я поинтересовался у официанта, почему в здании упорно не отыскивается уборная, он отвел меня на задний двор, где за заборчиком из шлакоблоков была проложена канава для удовлетворения самых грязных человеческих потребностей.

Впрочем, редакционная нервотрепка и редакционные маразмы постепенно отошли на второй план. Потому что состоялась Великая битва варениками, я был влюблен и вил гнездо.

Мне часто говорили, что я лишь позволял любить себя. Не знаю. Сейчас мне кажется, что я делал что угодно, но не плыл по течению. "Я потеряла сына" - мама не разговаривает со мной. Если не весь мир, то многие против меня. Первый совместный быт, - я снял квартиру в Академгородке так, как хотелось моему иностранцу, моему еврейскому мальчику, - и каждый день полтора часа на работу в одну сторону. Так плохо ко всему приспособленный, - это потом в Гамбурге он будет тянуть нашу семью, пока у меня не появится стабильный доход. А в России - аспирантские 400 р. и еще полставки уборщицы... Тогда я не особенно задумывался, что кого-то (удивительно разумно по российским меркам!) шокировали наши отношения, будь это родные, однокашники, соседи, - я чувствовал себя независимым и сильным в оболочке своих чувств. А на работе был еще и первый отдел... Однажды во время телефонного разговора по рабочему - "Что мне захватить по пути домой?" - в трубке раздалось грубое: "Прекратить личный разговор." Гудки. Я не кричал на каждом углу, что живу с мужчиной, но и секретом за семью печатями это не являлось. Несколько месяцев подряд и.о. завотдела - но ставку необъяснимо отказываются передать. Гораздо позже мне намекнули почему: моральный облик, естественно... Сейчас мне самому странно, что я почти не боялся. Или пять-шесть лет назад православные хоругвеносцы еще не завелись в лужковских, толоконских и прочих ретортах - и дышалось, действительно, немного вольнее?

Единственный раз, когда я со страхом подумал о потере работы, - после (хулиганского) выступления на подиуме "Сибирской ярмарки". К счастью, никто из коллег и начальников не видел выпуска местных новостей, где промелькнули мой торс и еще несколько частей тела.

Я рвал глотку в кабинете Круглянской, рвал когти на рейдах начальника железной дороги, рвал, выцедив крупицы информации, редакционную почту, потому что чувствовал, что у меня есть дом, а в нем ждет любимый человек. Я играл по заданным правилам. Вот машинист электрички - на помощниках машинистов экономят - сваливается на выезде из города с сердечным приступом. Поезд-призрак проезжает, не останавливаясь, станцию за станцией. Единственное, что могут диспетчеры - давать зеленый свет. Где-то за Искитимом, на сороковом километре, машинист ненадолго приходит в сознание и останавливает поезд. Всё могло бы закончиться иначе. Журналисты обрывают телефоны. Разумеется, мы снабжаем их самой достоверной информацией. Самой успокаивающей.

К декабрю я все чаще стал впадать в уныние. Мой парень собирался в Германию - это казалось невероятным недоразумением. Редакция мучительно рожала новогодний номер, - первый цветной в истории газеты, дополнительный фактор стресса... В самый разгар этого в больницу попал верстальщик. Мне, как универсальному и техническому гению, заслуженному левше и человеку доброй души предстояло доделывать обложку и везти газету в типографию. Две ночи на рабочем месте - и номер выходит. Вечер выходного дня - я чувствую себя героем отраслевой прессы и наряжаю елку, когда раздается звонок Круглянской. Начальник ЖД недоволен цветом праздничной ленточки на первой полосе. Будем переделывать, требуется не розовый, а синий. Заодно и новую заметку вверстаем. Вся редакция уже в сборе, ждут только... В этот момент у меня в голове промелькнуло, что моей семьи через неделю не станет; что эта многостаночная работа ненавистна мне; что Круглянская зарвалась и слишком смачно лижет чью-то жопу... И еще пара мыслей, которые я не замедлил высказать.

"Хорошо, я действительно не могу заставить вас работать три ночи подряд. Повода быть недовольной Вами у меня тоже нет. Пообещайте, что Вы напишете заявление по собственному."

Когда я сдавал дела, Макс, Алексан Алексаныч и Павлов выстроились выражать соболезнования - и я вдруг понял, что они навсегда останутся здесь, будут дрожать за свои задницы и даже на смертном одре бредить о значке "Почетный железнодорожник". А у меня больше не будет такой подневольной работы.

Черная полоса, по моим ощущениям, продолжалась еще долго, но вот... вот я праздно шатаюсь по Москве, знакомлюсь с новыми людьми и даже что-то зачитываю на сборище авторов Стихиры; вот я получаю место в языковом центре; впервые прилетаю в Германию; сдаю в печать книжку; вот переводы; вот волейбол. Черные полосы нужны, чтобы понять, кто ты есть и чего ты можешь добиться, когда останешься один. В октябре случилась моя свадьба, а в конце зимы я перебрался в Гамбург.

Мой 2000-й - это пачка публикаций, за которые теперь стыдно, но какой все-таки опыт; это треугольник поездов Омск-Барнаул-Новокузнецк; это вечерние прогулки к Обскому морю за руку с любимым человеком, - не обращая внимания на вытянутые лица встречных. Это вкус скорых перемен, которые нельзя остановить.

Tags: проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments