?

Log in

No account? Create an account
Lamm und Knabe

Андрей Дитцель

вот живу и ничего не делаю

Previous Entry Share Next Entry
Дива
Lamm und Knabe
andrreas
Первые годы режима серых полковников были, как мы помним, тучными. Запад ещё не открыл флогистон и покупал у нас топливо. В России выковался новый тип человека и расцвели искусства — батальная живопись, исторический кинематограф, монументальная скульптура и не в последнюю очередь опера.
После того, как Максим Максимов ещё в бытность студентом Гнесинки получил партию Сталина в новой постановке Эрнеста Модестова, уже никто не сомневался, что юноше предстоит головокружительная карьера в искусстве. Только выглядел Максимов немного по-среднерусски. Гримерам пришлось постараться.
В двухстах километрах от Москвы, в городке, где состоял в должности канцелярского служителя Л.Н. Толстой, есть драмтеатр с чугунными музами, плешка, художественный музей и вечный огонь. Сколько ни пытай Максимова, почти ничего не узнаешь о его детстве. Как будто всегда жил в Москве, пел Модестова, а теперь живет Восточном Суссексе, поет Россини.

*
"Зона летающих вафлей!" — раздается чей-то шепот сразу после звонка. Класс напряженно молчит. "Что это с вами, тихие такие?.." — замечает учительница — "Но начнём. Смирнов?.."
Смирнов морщится, сгибается и хватается руками за живот, как будто его скутила боль. "Тебе надо выйти? Ведь перемена только кончилась. Ну иди, что поделать" — и Смирнов преувеличенно серьезно мотая головой выбегает за дверь. По классу гуляют смешки.
— Максимов?! А ты почему молчишь?
Сжавшись и сжав в замок руки, Максимов оглядывается со своей первой парты назад.
"Ты будешь сегодня отвечать?" — "Я... не могу", — наконец шепчет мальчик. Класс хохочет. "Странные вы сегодня" — недоумевает учительница.
"Максимов, а правда, что ты вафлю глотать любишь?" — у раздевалки дежурят двое старшеклассников. — "Так ты вафлёр, значит? Может, ты и пидар?" — один из них громко отхаркивает и "вешает" харчок на ручку двери, сваренной из металлического прута.
Максимов и без того боялся идти домой, пока не разойдутся остальные, а теперь и его одноклассники, и все учителя, наверное, уже ушли.
— За своей сифозной курткой? Иди, что ждешь.
Максимов осторожно, чтобы не запачкать руки, открывает дверь раздевалки — и тут же летит к стене от резкого тычка или пинка в спину.

*
— Что вернулся так рано?
— Меня не пустили в музыкальную. Из-за резиновых сапог.
Максим стоит в калитке. Осень, частный сектор, мелкий дождь. Мать с бидоном воды из колонки.

*
Мы познакомились в Германии. Приятели попросили выгулять и развлечь одаренного соотечественника, который прилетел подменить заболевшего тенора. Максимов действительно сидел в отеле и хандрил, — как он объяснил, без итальянского солнца и Ла Фениче. Погоды стояли хмурые, обычные для немецкого севера зимой, но миссия спасения удалась, и Максимов стал почти каждый свободный вечер присоединяться к моим друзьям.
Вначале Макс был самим воплощением скромности и хороших манер. Даже студент психологии Вадик №1, с которым я тогда время от времени встречался и спал, записал Макса в интроверты и интеллигенты. Лишь один эпизод, один срыв Максимова озадачил нас. Я отлучился от своих гостей созвониться с родителями — мы часто разговариваем, а в последнее время устраиваем видеоконференции. Поэтому разговор позже зашел о мамах и папах. Например, студент психологии долго не решался рассказывать своим родителям, добрым и простым русским переселенцам в Германии, о своей личной жизни. Когда Вадик съехался со своих бывшим другом, они делали вид, что просто снимают вдвоем жильё. Но потом выяснилось, что мама и папа всё давно понимали, просто не считали нужным вмешиваться. Сейчас живут через пару улиц, в том же Санкт-Георге, гей-районе Гамбурга, подкармливают ребенка русским борщем.
"А где сейчас твои?" — невинно поинтересовался я у Максима.
— В той же дыре, где и были, думаю, — раздраженно ответил он, потягивая мартини.
— Вы давно не виделись?
— Уже лет пять. И что-то не очень тянет.
— Ну списываетесь же наверняка. Неужели ты не отправил отрытки из Венеции или Токио (где ещё выступал перед этим?..)

— Совсем не общаемся — Макс поднял голос и раздельно, по слогам произнес — они это ниииииичем не заслужили... За что? За то, что я пока школу не окончил, грязь месил ? За удобства на улице? За боты "прощай молодость"?
Я прервал неловкое молчание и выпроводил гостей гулять на Репербан.
Через пару дней Макс подарил мне бокалы для мартини: "Андрюш, я вот о чем хотел с тобой поговорить... В гостинице и скучно, и грустно, и дорого, а у тебя есть свободная комната. Как ты думаешь, две недели в качестве соседа меня трудно будет потерпеть?" Я попробовал себе представить проект "Общежитие с Максимовым" и не нашел никаких возражений против. Макс казался занимательным и культурным собеседником, а на случай незапланированного развития событий — сексуальным партнером моей лиги; возможно, лишь чуть-чуть более светловолосым, круглолицым и ухоженным, чем мне нравилось.
Первые сутки прошли идеально, лишь в адрес ночевавшего у меня психолога Вадика Максимов оказался язвителен: "Вадик, Вааадичка... Так жалобно стонет в постельке, ты его не обижай, насильник Андрюша!" Вторые сутки прошли тоже неплохо, только Вадик сослался на учебные дела и оставил меня без сладкого — а я так ждал вечера.
На третьи сутки Вадик тоже не мог встретиться, и я решил больше не хранить верность. Хотел заглянуть в заведение Mystery Hall на одном из ответвлений Репербана — там в любое время суток можно найти секс, и в стенах есть такие дырки, за каждой из которых прячется бескорыстный помощник. Но мой новый сосед попросил посмотреть, почему у него так напряжена спина. Джинсы на попе были приспущены. Во время массажа Максим волнительно двигался подо мной. В общем, я его, не особо задумываясь, трахнул. Секс сначала показался проходным эпизодом, но повторился на следующий день, ещё и ещё раз. Анальные таланты Максимова и афинянина Марка, конечно, нельзя сравнить из-за разности дискурсов, но по количеству очищенных от эмоций баллов они могли бы идти в ногу. Только Марк излучает в сексе невероятное моцартовское счастье, а Макс отдается так, как будто приносит роковую жертву вагнерианским богам: "Трахни меня как шлюшку, используй меня..."
Кстати об оперном искусстве. Студент Вадик простодушно поинтересовался однажды: "Ведь этим в сегодняшнем мире занимаются одни неисправимые романтики и бессребреники?" — "Вот уж не надо. В некоторых жанрах искусства вертятся неплохие деньги" — серьезно поправил его наш певец.
День за днем я узнавал о Максимове что-то новое. Чаще по случайным оговоркам, чем по ответам на прямые вопросы. И он меня исследовал, не сомневаюсь. Порой даже казалось, что Макс мысленно составляет какое-то сложное досье, на меня и моё окружение.
— Андрюша, ты лично знаешь столько интереееесных и успешных людей, но не умеешь извлекать из этого никакой поооользы. Вот что у тебя за работа? Фотографии перекладываешь?
— Мне нравится. Не напрягает особо. Оставляет много свободного времени. То стихотворение напишу, то повесть о каком-нибудь настоящем человеке между делом.
— Ты вполне мог бы больше печататься. Но пааальцем для этого не шевельнешь, ни одним пальцем, хе-хе... Ну ладно, скажи мне вот некстати, хочу познакомиться когда буду в Москве... этот журнааальный Красопкин, он актив или пассив?
— Между нами мальчиками, с Айрутой был пасом. Но зачем тебе это?
— Информаааация правит миром.
— Ага.
— А с Сухоцким меня познакомишь? Неплохо иметь среди друзей человека с таким весом в СМИ...

*
Первое, что Максимов узнал, готовясь к поступлению в Москве, едва ли не самое важное в образовании и карьере вокалиста — попасть к настоящему педагогу. В шутку в Гнесинке говорят, что таких на весь мир приходится лишь восемнадцать, над ними же пять архонтов, в том числе верховный, прозываемый Вельзевулом.
Доцент Московской духовной академии отец Сергий недавно напоминал нам, что православному человеку по-прежнему следует отдавать церкви "десятину".
Воинство Вельзевула тоже нуждается в членских взносах. С этим даже строже, чем у православных. Чада пожизненно отчисляют в партийную кассу ровно десять процентов всех доходов от профессиональной деятельности.
Но ужасы про архонтов, сексуальную и финансовую экспулатацию певцов, конечно, придумывают журналисты скандальной прессы. Возьмем педагога Каракуртова. Совсем не чудовище, а добрый улыбчивый человек. Он так много сделал для Максимова. И говорит, сделает ещё больше. Бархатный, сладкий Каракуртов.
— Максииимка, мальчик мой, талааантище. Боялся, зажался так, а уже все прошло. Говорит же наш мудрый народ, маленький хуёк в жопе королёк...

*
Видимо, я прошел какие-то сложные тесты личности, и перед вылетом из Гамбурга Максимов решил огласить свои положительные выводы. Мастер красивого жеста перехватил меня после работы на берегу Альстера с парой хрустальных бокалов и бутылкой "Клико" девяностого года. Мы выпили, Максимов торжественно швырнул хрусталь в воду.
"Ты молодец и романтик, но на этом самом месте через неделю начинают заплыв триатлонисты. Кто-нибудь порежется." — заметил я. "Человек разумный в эту сточную канаву не полезет." — Максимов ненароком задевал мой новорожденный местечковый патриотизм, называя канавой водоём, из которого жители Гамбурга получают питевую воду. — "Ну так о чем мы должны поговорить?"
"Мне некогда по-настоящему ухаживать..." — начал Максимов — "но чего же терять время, ты привлекателен, я привлекателен. Есть лично-деловое предложение. Бросай свою гнилую работу." — "Ради чего?" — решил осторожно осведомиться я. "Помогать мне с письмами и календарем. Для начала буду давать тебе три штуки евреев в месяц. Мы будем путешествовать. Ты увидешь со мной мир и настоящую жизнь."
Пожилой господин, совершающий, видимо, свой ежевечерний моцион у воды, как вкопанный остановился возле скамейки с максимовским "Клико", убедился, что зрение не обманывает, бросил на нас испуганный взгляд и ускорил шаг.
"Бедняяжка, верно, давно не пробовал ничего кроме дешевой шипучки" — прокомментировал Максимов. "Хороший ты человек, Макс..." — я вздохнул и предложил заесть шампанское мороженым где-нибудь со стороны ратуши.

*
Неделя в Москве была необходимостью производственной, я переводил и показывал многообещающие презентации партнерам своего немецкого работодателя. Мы с Максимовым встретились в "Жан-Жаке" ("Кухня должна быть если не итальянской, то хотя бы французской") и на меня сразу обрушился поток новостей.
— Как хорошо, что ты приехал! Пока я парил в грёзах любви, Корчагин и Романов итриговали против меня у Каракуртова! Только сейчас все налаживается... Мой старичок, мой каракуртик...
— Никак не могу запомнить, кто кому и кем приходится, и с кем спит. — Я запросил милости. —Скажи лучше, что ты делаешь девятого? Я пару лет не был в России в мае, хочу посмотреть салют откуда-нибудь с Воробьевых или совсем по-туристски пойти на Манежную...
— Извини меня, но этот вечер я собираюсь провести в панорамном баре на тридцать четвертом этаже Свиссотеля. И плевать оттуда на быдло. Присоединяйся, если хочешь.
Я не присоединился и вообще избежал дальнейших встреч. Улетел, не попрощавшись, полагая, что мы с Максом, в целом, разобрались в небольшой несовместимости программных установок и нам не обязательно поддерживать тесные отношения. Хотя дружеские дипломатические— почему бы и нет. Мы же оба деятели культуры, нам пристало уважать друг друга.
Максимов неожиданно-романтически появился в Гамбурге ещё раз: "Не до конца я утратил веру в тебя, Андрюююша. Вот, трачу своё время и деньги, прилетел. Ты хоть знаешь, сколько красивых мальчиков вешаются на меня в Москве — и не только там? А остальных можно купить, за какую-то сраную сотню в час — все, просто все фантазии выполняют, ой, они такие затейники..."
Я ответил, что очень рад за исполнение эротических фантазий. На этом мы вроде бы и попрощались.

*
В глубине посудного шкафа оказался бокал для мартини. Напиток не относится к моим любимым, я сперва удивился находке (вот склероз). Но после некоторого перерыва мне позвонил Максимов, и всё вспомнилось. В первую очередь, коктейли, оливы, соломка. ("Не понимаешь оперы, считаешь тягомотиной и занудством? Я тоже. Но начнем с двойного мартини...") После обмена незначительными и необязательными репликами голос Макса дрогнул.
"Что у тебя стряслось?" — попробовал выяснить я. Максимов заплакал. Я не знал, что он умеет. Какое-то время я пытался говорить общие слова и хоть как-то успокоить его... "Мне больше некому рассказать" — прошептал, наконец, Макс — "У меня мама умерла... уже, год назад, оказывается. А я только сейчас узнал..."

*
Мы случайно столкнулись лбами совсем недавно. Я мог бы вежливо помолчать, но на этот раз болтовня об итальянской кухне, победах над тенором Корчагиным и мальчиках-затейниках всего за сотню в час почему-то особенно раздражала меня. За прошедшие пару лет понтов у Максимова стало ещё больше. Макс рассказывал о своих успехах, своём знании жизни и людей.
— Слушай, Макс, а тебе кто-нибудь уже говорил, что у тебя, собственно, и не жизнь, а подслащенное гавно? Гавно с мартини. Ну тогда я скажу. До новых встреч, я пошел. Скучно с тобой.
— Ты занимал в моей жизни довольно мало места! — Максимов выкрикнул это вслед так, как будто вернулся к разговору трех-четырехлетней давности. К своему лично-деловому предложению.

Я не стал отвечать. Мне и не льстило бы занимать место, как вещи в комнате или детали декора. И я знаю, почему невозможно по-другому.
Раньше один, — по крайней мере, один — человек заполнял в жизни Максимова какой-то объем, особые кубические сантиметры, полость любви. Но это место нужно было освободить, стенки гладко выскоблить. Сейчас там пустота, которую ничем не зарастить.
Мама умерла, и больше никого нет.
И никого не можешь любить.
Осенью мама давала носить резиновые сапоги, а зимой войлочные боты. (Но этого лучше никому не рассказывать. "Тоска по немытой пизде, из которой вылез?" — скажет остряк Каракуртов.)
Поезжай теперь в городок, где состоял в должности канцелярского служителя Толстой, — пустоты станет ещё больше. Поднимайся на тридцать четвертый этаж Свиссотеля, — и там разреженный воздух.


крепкий рассказ о сером современнике!

жесткость для меня в том, что познакомиться мне с русским парнем где-нибудь на гастролях в Реймсе, в общих чертах у него сложилось бы обо мне похожее мнение.

"запах дела" тут не при чем,
Твой герой мог бы быть предпринимателем средней руки

Не совсем понял (почему к примеру) Реймс. Но про впечатление думаю, не сложилось бы, ты интроверт и аскет!

Андрей, спасибо, очень интересный текст. Естественно, мне не доступен его личный план, но если он столь выражен, как это можно представить себе по комментам, то можно удивиться, как смело ты компонуешь литературу с мемуарами. :) (извини, это шутка). Если серьёзно, то очень заинтриговал контрапункт между юностью героя и его светским стилем "дивы", - в этом "двоемирии" есть тема, о корой интересно думать. Личное пространство человека из провинции, которое интересно изучать. Чем не конспект "романа воспитания"? Вчитывание ещё впереди, а пока просто спасибо.

спасибо
вряд ли в этом такая полифония, одно следует из другого: самые чванливые жены выходят из служанок и т.п. Владимир IV степени и прочая классика жанра на уровне оболочки (начинка человека не меняется).

А мне показалось, тут есть какой-то эффект "компенсации": неустроенность и унижения в школе - при таланте и художественном складе натуры - могут стимулировать "наполеоновские комплексы". Страсть не только к победам, но и к имитации победительности (как стилю самоподачи). Всё это может быть понятно и объяснимо. Отношения с родителями - очень интересны. Возможно, это попытка вообще заблокировать в памяти юность, как травму.. Кстати, помнится, меня удивило в своё время отношение Бунина к матери (он не поехал на похороны и даже не подошёл к её могиле, когда был неподалёку). Какие-то сложные комплексы и "счёты" взрослого человека с самим же собой в юности. Пустота как отсутствие корневой системы. Современный типаж "лишнего человека" и т.д. :) Но это уже - в сторону от рассказа. Думать интересно. :)